Морозным февральским днем 1981 года заметно постаревший Леонид Ильич Брежнев с трибуны двадцать шестого съезда партии в Мо­скве зачитал нудный пятичасовой отчетный до­клад, но все начальники рангом ниже из всего этого моря предложений почему-то подхватили только одно: «Экономика должна быть эконом­ной – таково требование времени». По стране началась кампания бережливости, доходящая в некоторых формах до абсурда.

Из-за этой вроде бы безобидной фразы Брежнева три малых противолодочных кора­бля, отряженные Черноморским флотом на совместное учение советского, болгарского и румынского флотов, уходили весной 1981 года к Варне в странной связке. Впереди шел флаг­маном МПК с командиром дивизиона на борту. Корабль тащил на стальном тросе второй МПК с выключенным движком, а за ним последним на таком же тросе шел еще один борт. Есте­ственно, тоже с выключенными дизелями. Так экономилось топливо, которого в стране было с избытком.

На последнем корабле из этой троицы ока­зался я, командированный для освещения уче­ний. Скажу честно, мне, тогда редактору всего лишь базовой газеты, стоило немалых трудов пробиться в списки, утвержденные штабом Черноморского флота на учения. Уже на при­чале, прямо у сходни на корабль, меня оглуши­ли новостью: списки откорректированы, тебя вычеркнули. Это означало одно: на мне тоже экономили. Ведь за выход полагались боны, флотская валюта для приобретения импортных товаров в магазине Торгмортранса «Черномор­ский» в Камышовой бухте Севастополя. С при­чала я позвонил адмиралу, начальнику полит-отдела, и сказал, что готов идти в море и без этих клятых бон. Он подумал и ответил в трубку: «Хорошо. Иди. Под мою ответственность». Так я попал на учения, на которые был не допущен.

Меня разместили на последнем из трех кораблей. Тихим весенним вечером «горбухи» (так называли малые противолодочные кораб­ли двести четвертого проекта из-за необычных воздухозаборников турбин на корме) гуськом потянулись из Донузлава в открытое море. Я поднялся в ходовую рубку, познакомился с ко­мандиром корабля Астафьевым, щупленьким огненно-рыжим капитаном 3 ранга явно пред­пенсионного возраста. Он говорил тихо, не спеша, словно подбирая самые короткие слова и этим самым экономя то ли свое время, то ли собеседника.

Через стекла ходовой рубки хорошо про­сматривались корма идущего перед нами ко­рабля и металлический трос, который то напря­гался, то провисал над водой. Головной МПК тащил двух своих братьев-близнецов с явной натугой, с трудом выжимая десять черепашьих узлов хода. Ничего более скучного в своей жиз­ни я не видел и оттого ушел в выделенную ка­юту.

Если бы я остался в рубке еще на пять ми­нут, то увидел бы, как бледное вечернее небо набухает синевой, готовой вот-вот взорваться штормом.

В третьем часу ночи размеренная килевая качка, то есть вверх-вниз, вверх-вниз, смени­лась на удары кувалдой по борту. Корабль мо­тало легким пёрышком. Койка стала ледяным катком, по которому я то съезжал на левый борт и утыкался в него ногами, то со всего размаха бился головой в правый. Переборки трещали и напоминали сухой хворост, который ломали чьи-то сильные и жестокие руки. Проехав в оче­редной раз на спине и уткнувшись пятками в холодный металл, я приготовился ухватиться за верхнюю койку, чтобы уберечь голову, но дви­жения назад не последовало. Корабль крутило как-то странно. Что-то изменилось в мире, и я, подтянувшись на той же койке, встал на зыбкую палубу, обулся и, хватаясь за все, что было по пути, выбрался в коридор и двинулся к ходовой рубке на голос Астафьева.

Командир, показавшийся мне в первые минуты мягким интеллигентом, матом орал на кого-то по рации, потом швырнул ее на палубу, и она, лягушкой попрыгав по металлическим ступенькам трапа, упала к моим ногам. Чьи-то крепкие руки дернули черный витой шнур и вта­щили рацию обратно в рубку. Я подтянулся на поручнях и сделал шаг на трап под крик Аста­фьева: «Врубай машину! Говорю – врубай! Под мою ответственность!»

Корабль вздрогнул, словно больной от спа­сительного укола, дернулся влево, вошел в ки­левую качку и заполнил отсеки и кубрики спа­сительным гулом.

– Что случилось? – спросил я у Астафьева, с натугой одолев трап и подтянувшись на по­ручнях в рубку.

Вместо Астафьева ответил вахтенный лей­тенант с красной повязкой на рукаве:

– Трос волной срезало, товарищ старший лейтенант, а у нас хода не было. Могли пере­вернуться.

– Не паникуй! – оборвал его Астафьев. – Не могли! Следи за курсом, а то вместо Варны к утру на Стамбул выскочим! Сколько баллов на море?

– Штурман доложил, что ожидали пять-шесть, – ответил вахтенный. – А сейчас уточ­нил, что не меньше семи баллов.

– Долбаный Тарханкут! – ругнулся Астафьев на полуостров, у которого обычно рождались ураганы в Черном море.

Он тревожно приподнялся в кресле, до бе­лизны вцепившись пальцами в поручни, провел взглядом по безжизненной черноте за окнами ходовой рубки и снова поднес к губам рацию:

– Мех, почему корабль уводит влево? Что там у тебя?

– Не могу знать!

– А ты смоги! Похоже, у нас что-то с правым винтом. Точно? Проверь!

Рация похрипела эфирными шумами и со­гласилась:

– Да. Правый не дает обороты. На одном левом идем…

Варна встретила нас полным безветрием. Утро солнечными лучами, как лезвием, отреза­ло от нас ночь с ее тошнотворной качкой и тре­ском переборок. В эти рассветные часы все, что было в прошлом, казалось, произошедшим не с нами. Тишина воспринималась единствен­ной верной компенсацией после ночи. Она ка­залась бархатной. Ее хотелось погладить. Ров­но до той минуты, пока тишину не разрезал грубый голос из мегафона.

Командир дивизиона, почти двухметровый седой медведь в черной тужурке с погонами капитана 2 ранга, стоял на носу головного ко­рабля, остановившегося перед узким входом на внутренний рейд порта, и орал по мегафону на всю Варну: «Астафьев, мля, ты какого хрена врубил машину! Астафьев, мля, ты мне дорого заплатишь за сожженное топливо! Ты мне втри­дорога заплатишь за утерянный винт! Сразу по­сле швартовки ко мне в каюту! Я тебя, мля, без масла изжарю!»

Как шли мы сюда третьими, так и входили в бухту. Последними. На молу, выкрашенном в ослепительно-белую краску, густо сидели чайки и орали громче, чем родные донузлавские. Из круглой бетонной рамки постамента на ближ­нем краю мола на проходящие корабли строго смотрел с портрета самый известный болгарин Георгий Димитров. Под ним красовалась над­пись красным шрифтом «Той не умира», хотя на самом деле Димитров ушел из жизни более тридцати лет назад.

У причала нас уже ждали ошвартовавшиеся «горбухи». Для МПК Астафьева кто-то веселый оставил проем ровно на ширину его борта. Ко­мандир дивизиона упрямо стоял на носу одно­го из кораблей и опять орал на всю Варну по мегафону команды на правильную, по его мне­нию, швартовку. Судя по действиям Астафьева, тот комдива не слушал вообще. На одном винте он развернулся перед причалом, сдал задним ходом и ошвартовался в сантиметрах от сосед­них бортов. И тут же сошел на борт комдива за выговором.

Через полчаса он вернулся, зашел в миниа­тюрную кают-компанию, где завтракали офице­ры, молча сел напротив меня, попил безвкусно­го компоту и подвел итог.

– Вот такая служба в ОВРе, – напомнил Астафьев термин, которым сокращенно звали корабли охраны водного района, самые ма­ленькие и самые бесперспективные для слу­жебного роста на флоте. – Один Вой да Раз­долбон…

Неделя в Варне казалась подарком после испытаний ночи. Наши моряки ходили в гости на болгарские корабли, болгары ходили к нам. Румыны существовали отдельно и ни к нам, ни к болгарам не приближались, обозначая свое присутствие на причале противным свистом боцманских дудок дежурных у сходни при каж­дом появлении их начальников.

Варна пахла розовым маслом. Ласковое мартовское солнце растекалось по ее улицам, играло бликами на окнах домов. Я гулял по го­роду, менял у столиков уличных менял совет­ские рубли на болгарские левы с портретом того же Димитрова, покупал дефицитные со­ветские книги в магазине «Маяковски» и каж­дый вечер возвращался на корабль с увеси­стым пакетом.

А на МПК всю неделю шел аврал. По кори­дорам сновали матросы в замасленной робе, удары металла о металл раздавались чаще ко­рабельных склянок. К счастью, у болгар в со­ставе флота оказался один «горбатый», поэто­му ремонт нашего винта прошел быстрее, чем ожидалось. За это время остальные два МПК выходили в море на учения, пытались обна­ружить на внешнем рейде Варны специально пришедшую из Севастополя подводную лодку и, скорее всего, все-таки засекли ее, а значит, цель учений выполнили, потому что в конце этой недели нам объявили, что завтра мы воз­вращаемся в Донузлав.

На нашей «горбухе» по приказу команди­ра дивизиона перед выходом все, что можно и нельзя, закрепили по-штормовому строго по пословице «Обжегшись на молоке, дуют на воду». Но море просто смеялось над нами. Мы ушли из Варны в штиль и пришли к Донузлаву тоже в штиль. Перед узким входом в озеро над зеркальной, почти неощутимой нежно-голубой пленкой воды стояла плотная стена тумана. Ка­залось, что, если бросить в нее камень, он от­скочит назад.

Из-за тумана я попал домой еще на сутки позднее, но зато удостоился на всю жизнь за­помнившихся слов двухлетнего сынишки, ко­торый выбежал ко мне из комнаты в прихожую. Я присел на корточки, сразу став с ним одно­го роста, а он обнял меня, провел по моему затылку тыльной стороной ладошки и сказал «Папаська малёль, де ты так долго быль?»

Игорь Христофоров