Брожу по старинным улочкам Гродно, вглядываюсь в окна старых домов, уж они-то точно все видели, вобрали те события в свою стеклянную память… Увы, ни окна, ни стены, ни ступени не хотят делиться своей памятью…
Французский историк Ленорт задавался справедливым вопросом: «Не впитывают ли камни частицу жизни тех существ, которым дают приют? Не позволительно ли думать, что некий флюид от прежних обитателей струится долго спустя после того, как их самих уже нет в этих стенах? Если нет, тогда откуда же эта притягательная сила вещей? Как объяснить, что именно здесь, более, чем где-либо, устанавливается таинственное общение с прошлым?»
Уверен, что камни впитывают звуки человеческой речи и хранят до поры, до времени…
Чу! Мелодия слышится из-за обшарпанной двери…
Старая мелодия – то ли с пластинки, то ли кто-то тревожит клавиши старого инструмента, но эта случайная мелодия, словно шнур, который потянешь и ветхие, покрытые пылью шторы приоткроются … Гляди в оба и ты увидишь нечто новое из того недосягаемого времени…
Прошлое уходит в зеркала.
Будущее входит через окна.
***
Есть еще один портал, через который ты можешь заглянуть в прошлое – фотография. Когда находишь такой альбом в старом доме, испытываешь такое чувство, будто скорлупа ореха уступила тебе свое ядро. Вот, где раздолье для историка: все открыто твоему глазу — обстановка, одежда, утварь, техника, оружие… А главное – лица, столь живые в своей мимике, в своих чувствах. Люди на снимках не просто улыбаются, грустят или манерничают, они еще и действуют на этих старых фото, вовлекая тебя в свои дела. И ты вместе с ними сидишь за общим столом и пьешь вино, или укрываешься в траншее, или прогуливаешься по улицам их городов, или смотришь их глазами на парады, похороны, свадебные торжества…
Фотографии показывают жизнь, но молчат. Но есть возможность услышать давным-давно покинувших сей мир людей. У меня мурашки побежали по коже, когда я поставил под иглу проигрывателя довоенное звуковое письмо, записанное «на костях» и услышал голос автора лучшего в мире военного марша «Прощание славянки» Василия Агапкина. Он наговорил в микрофон из Кисловодска послание сыну. Как важно было услышать его голос со всеми живыми интонациями, тембром, обертонами! В бакинской антикварной лавке я услышал с запыленной надтреснутой пластинки голос Гитлера. Мне показалось, что оконца этого полуподвального магазинчика выходят прямо в мюнхенскую пивную Хофбройхаус, где любил выступать фюрер.
В Турции, в городишке Галиполи, где три года стояли полки Белой армии, мне подарили заезженную граммофонную пластинку эпохи первой мировой войны.
Духовой оркестр исполнял марш «Тоска по Родине». Ты была «летающая тарелка» Времени, которая мгновенно перенесла меня на берега Мраморного моря 1921 года в палаточный лагерь Первого армейского корпуса генерала Кутепова в «Долине роз и смерти». Может быть, и сам Кутепов тосковал, слушая марш именно с этой вот пластинки?
И все-таки главные «связные» веков – это люди, современники и очевидцы. Для меня самыми важными в этом отношении были мои личные «связные» — дед, участник первой и Великой Отечественной войны, и отец, офицер-фронтовик, участник боев за освобождение Белоруссии. А еще мой крестный отец Василий Ильин, дядя Вася, лейтенант-танкист, прошедший войну механиком-водителем тяжелого танка КВ. Ну и, конечно же, фронтовые друзья отца и еще целая когорта ветеранов, с которыми сводила жизнь и в Бресте, и в Барановичах, и в Гродно, и в Минске. Все они, вчерашние солдаты, обожженные войной, сумели прикрыть нас, послевоенных детей от военного пламени – так, что их ожоги мы ощутили как превеликое душевное тепло. Мне повезло, я водил дружбу со многими из них.
Сегодня и самому не верится, что был знаком с таким геройским летчиком, как Михаил Девятаев, или беседовал с маршалом Жуковым, или пил «фронтовые» сто грамм вместе с Героем Советского Союза Ладо Давыдовым, совершившим свой подвиг в девятнадцать лет под Витебском, с контр-адмиралом Георгием Холостяковым, земляком из Барановичей…
***
На самом деле их немало этих потайных лазов в прошедшие времена. Главное – присмотреться. Туда можно проехать даже на… велосипеде. Полагаю, что самая простейшая «машина времени» — велосипед. Сажусь на велосипед, кручу педали, и вот он — неспешный плавный ритм детства. Как с патефонной пластинки, на правильно выбранной скорости, звучит мелодия здешнего края, столь схожая с полонезом Огинского…
Детство пахнет свежими огурцами и велосипедным маслом. А еще «огнем» высеченного из кремния, и типографской краской свежего «Огонька», и снова запах велосипеда, его покрышек и камер… Куда я еду? Конечно, на нашу улицу в Сморгони, что идет от костела вдоль стадиона. Или в наш дом по улице Комарова в барановическом авиагородке. Или в Щучине в военной городок, что за рекой Туровкой… Меня ждет мама к обеду, и надо успеть, чтобы не остыл борщ… Вот и сейчас я еду на велосипеде, тороплюсь к маме на обед. Велосипед уже другой навороченный горный «Avtor». И город другой – Москва, но я все тот же, хоть мне уже и не семь, а семь десятков лет. Маме — без малого девяносто девять. Но она по прежнему ждет меня к обеду и волнуется, чтобы не остыл борщ… И я набираю скорость!
Сказка о потерянном времени? Нет, самая настоящая быль: еду к маме, в дом, где она живет на пятом этаже…
