Обнаружение в архивах США поэмы Самнера Линкольна Фейрфилда «Бородинская битва» (1821) — событие не просто литературное, но глубинно историософское. Текст, написанный юным американцем спустя девять лет после сражения, служит уникальным зеркалом, в котором отразилось восприятие России молодой заокеанской республикой. Но еще более захватывающим становится это отражение, если наложить на него знаменитый тезис Алексиса де Токвиля, столь точно скорректированный в современном переводе А.Г. Савойского.

Токвиль писал о русских и англо-американцах как о двух народах, которые «движутся вперед быстрыми и легкими шагами по пути, который не имеет предела». Поэма Фейрфилда — художественная иллюстрация этого движения, но с любопытным смещением оптики. В эпоху, когда Россия владела Аляской и выступала союзником США, американский поэт смотрит на Бородино не как на «варварскую битву деспотий», а как на точку перелома судьбы глобального агрессора — Наполеона.

Ключ к пониманию текста лежит в дихотомии методов, выведенной Токвилем: «Американец сражается против препятствий, которые ему посылает природа; россиянин — против людей». Фейрфилд, воспевая «красное Бородино», описывает именно то поле битвы, где «россиянин» сражается с самой совершенной на тот момент человеческой цивилизацией, поставленной под ружье. Если американец «одерживает победы с помощью плуга земледельца», осваивая дикие прерии, то русский, по Токвилю, побеждает «солдатским штыком», отстаивая само право на существование своей цивилизации.

Однако Фейрфилд видит глубже формального завоевания. В его поэме русский царь появляется не как тиран, но как человек, «закутанный в плащ», которому Дух предвещает: «Падут тысячи, но тебе опасность не грозит». Это удивительное совпадение с поправкой Савойского о том, что движущее средство русского — не «рабство» в западном понимании, а «СЛУЖЕНИЕ». Здесь сконцентрирована «мощь общества», а не прихоть одного человека. Героизм под Бородином — это акт служения надличной идее государства и веры, что Фейрфилд подчеркивает отсылками к Священному Писанию (аллюзии на 90-й псалом) и религиозной жертвенности (символика красного цвета).

Любопытно, что поэт использует в заключении образ Джорджа Вашингтона, чей «дух-хранитель» взирает с небес. Это мост между двумя путями: американским «личным интересом», о котором писал Токвиль, и русским соборным служением. Мемориальные дубы, посаженные от желудя с могилы Вашингтона — в Петергофе и на Бородинском поле, — становятся символом того, что эти два «великих народа», начав с разных точек, на краткий миг истории действительно сошлись в осознании провиденциальной роли друг друга.

Однако финал поэмы звучит предостережением: «на смену умершему тирану придет новый тиран». Фейрфилд и Токвиль фиксируют начало великого пути. Но если русский путь подразумевал концентрацию мощи для служения, то американский, основанный на свободе и личном интересе, уже тогда таил риски. Пушкин, прочитав Токвиля, был «напуган» демократией, увидев в ней отвратительный цинизм и «неумолимый эгоизм». Поэма о Бородине, написанная еще до тотального разочарования в либеральной модели, дышит искренним уважением к русскому солдату. Это уважение зиждется на понимании: пока американец боролся с природой ради личного comfort, русский боролся с нашествием, вбирая в себя мощь целого общества. Кто и как распорядится своей половиной мира — этот вопрос в 1821 году оставался открытым, как и сегодня.