Севастополь, 16 апреля 1911 года, встревожил морской бриз. Ветер дул порывистый, до 12 метров в секунду – для тогдашних аэропланов, пожалуй, чересчур. Но именно этот день выбрал командующий Черноморским флотом вице-адмирал Владимир Сарнавский для небывалого опыта: эскадру должны были сопровождать с воздуха три аэроплана.
На Северном аэродроме, где базировалась севастопольская офицерская авиашкола, шла последняя подготовка. Три машины: «Фарман» поручика Бориса Макеева, «Соммер» знаменитого Михаила Ефимова (он же руководитель школы) и изящный моноплан «Блерио» лейтенанта Владимира Дыбовского. Обычно летали над сушей. Море пугало – в случае вынужденной посадки аэроплан камнем уходил на дно, спасательных жилетов тогда не водилось.
– Господа, ветер сильный, – сказал Ефимов, затягивая ремни. – Но отступать нельзя. Адмирал ждёт.
Корабли уже выходили из Севастопольской бухты. Флагманский линкор «Иоанн Златоуст», следом «Ростислав», три крейсера и миноносцы. На мостике «Златоуста» стоял сам Сарнавский, то и дело поднимая бинокль к глазам.
– Не поднимутся, – буркнул кто-то из свиты.
Но аэропланы поднялись. Первым оторвался от земли Дыбовский на своём «Блерио». За ним – Макеев и Ефимов. Их маленькие силуэты раскачивались на ветру, как чайки в шторм.
С берега за полётом следили репортёры и военные атташе. Многие держали пари – долетят ли? Аэропланы тем временем догнали эскадру у мыса Херсонес. Началось то, ради чего всё затевалось.
Лейтенант Дыбовский, чей «Блерио» был самым быстрым, первым зашёл на флагман. Он снизился так низко, что матросы на палубе инстинктивно пригнулись. Мотор трещал в нескольких метрах над дымовыми трубами. Затем Дыбовский ушёл в сторону, имитируя разведку, и вернулся уже с другого курсового угла. Поручик Макеев на «Фармане» кружил над арьегардными кораблями, словно связной, передавая видимые сигналы покачиванием крыльев.
Но главное зрелище устроил Ефимов. Михаил Никифорович был человеком азартным, любил эпатаж. Накануне он тайком положил в карман лётного комбинезона два крупных апельсина. Зачем – и сам не знал. А в воздухе, когда его «Соммер» поравнялся с флагманским линкором, Ефимов вдруг вытащил один апельсин и с силой швырнул вниз. Первый плод просвистел мимо и упал в воду. Второй – точнёхонько угодил в правый якорь «Иоанна Златоуста». Раздался глухой стук, и по палубе покатился оранжевый шар.
На мостике на секунду воцарилась тишина. Затем кто-то из мичманов прыснул со смеху. Сам адмирал Сарнавский сначала нахмурился, потом усмехнулся и сказал, обращаясь к флаг-офицеру:
– А если бы не апельсин, а бомба? Четыре дюйма вправо – и прямо в трубу. Запишите-ка мне: корабли нуждаются в зенитных пушках. И немедленно.
Учения закончились через час. Все три аэроплана благополучно сели на аэродром. Эскадра вернулась в Севастопольскую бухту под вечер.
В рапорте Сарнавского, отправленном в Петербург, говорилось: «Авиация может быть с успехом использована для разведки, охранения и даже поражения кораблей противника. Полёт в сложных метеоусловиях подтвердил боеспособность морских лётчиков». Через год на Черном море появилось первое в России отдельное подразделение морской авиации. А ещё через три с половиной года русские лётчики впервые в мире сбросили на корабли неприятеля настоящие бомбы.
Но первыми «авиабомбами» на русском флоте остались два севастопольских апельсина – один мимо, а другой точно в цель.
16 апреля 2026 года
Санкт-Петербург
