Этот рассказ — восточное полотно. Оно длинное, как свиток, который разворачивают медленно, под шум дождя.
Китай-хаку – большая японская боевая картина, где каждый мазок дышит, а между строк сквозит ветер времени и горечь чая.
Записки японского артиллерийского офицера Хироси Танака, лейтенанта крейсера «Нийтака», о дне, когда море горело
Пролог. Вкус утреннего чая
За час до рассвета 14 мая 1905 года я пил чай в своей каюте. Не тот торопливый глоток, который делают на ходу, а настоящий – горький, терпкий, зелёный, как морская вода на глубине.
Я смотрел на пар, поднимающийся над чашкой. Пар изгибался, принимал формы драконов, распадался и вновь собирался. «Сегодня, – подумал я, – многие увидят настоящих драконов. Или станут ими».
Мой слуга, молодой матрос с острова Кюсю, подал мне форму. Я надел белые перчатки – последний раз надел их чистыми. Потом они станут черными от пороха и красными от того, что невозможно смыть.
На верхней палубе уже стояла тишина. Не та тишина, что бывает перед сном, а та, что бывает перед ударом меча. В ней слышен собственный пульс. И сердцебиение врага за горизонтом.
«В этот день, – сказал я себе, – цветок сакуры либо упадёт на морскую волну, либо воспарит к небу. Но упасть красиво – тоже искусство».
Я не знал тогда, что научусь этому искусству, глядя на врага.
Глава первая. Дракон, идущий на заклание
В 6:30 утра дозорный на марсе крикнул то, что мы ждали и боялись: «Русские!»
Я поднялся на мостик. Море было серым, как нешлифованная сталь. На горизонте, словно призраки, плыли тяжёлые тени. Четыре броненосца, потом ещё два, потом крейсера. Они шли медленно, грузно, как раненые быки, которых ведут на бойню.
– Они знают, что умрут, – прошептал рядом стоящий лейтенант Ямамото. – Почему они не поворачивают?
– Потому что самурай не поворачивает спины ветру, – ответил я. – Даже если ветер дует в лицо.
Я смотрел в бинокль. Русская эскадра была страшна не своей силой – она была страшна своим спокойствием. Корабли шли в идеальном строю. На мачтах, несмотря на близость врага, развевались праздничные флаги. Позже я узнал, что 14 мая у них был день коронации их царя. Они шли в бой в праздничных мундирах.
Какой странный народ. Мы идём в бой с медитацией о смерти. Они идут с песней о жизни.
В 11 часов, когда императорские крейсера показались из тумана, русские открыли огонь. Первый выстрел прогремел как удар колокола в храме. И «Аврора» – этот трёхтрубный силуэт, который я сразу заметил среди других – тоже стреляла. Её комендоры работали чётко, без паники. Я насчитал три залпа, прежде чем русский адмирал приказал прекратить огонь.
– Они экономят снаряды, – сказал капитан. – Значит, боятся долгого боя.
А я подумал другое: «Они не боятся. Они просто умеют ждать. Как старый мастер каллиграфии, который долго растирает тушь, прежде чем сделать первый иероглиф».
Глава вторая. Бабочка и пламя
В 13:20 главные силы адмирала Того появились на траверзе. Дистанция – семь миль. Я чувствовал, как под ногами дрожит корпус нашего крейсера. Машины набирали обороты. Мы пошли на сближение.
Моя боевая рубка – маленькая, тесная, пропахшая маслом и потом. Через щель в броне я видел поле боя. Оно было похоже на свиток с изображением ада: дым, вспышки, падающие мачты, тонущие люди.
Русские броненосцы бились как боги. «Суворов» – флагман – горел, но шёл вперед. «Александр III» маневрировал так, словно на нём не было пробоин. Но нас, крейсера, отправили на транспорты. Мы должны были перебить слабых.
Я уже поднял руку, чтобы отдать приказ открыть огонь, как вдруг произошло нечто, что я не забуду даже в следующей жизни.
«Олег» и «Аврора» вырвались из линии броненосцев. Они не побежали. Они повернули на нас. Семнадцать узлов – максимальный ход. Они шли прямо между нашими кораблями и своими беспомощными транспортами.
– Они что, сошли с ума? – крикнул сигнальщик. – Их же разорвут!
– Нет, – ответил я тихо. – Они приняли смерть. Как самурай принимает чашу с ядом, когда приказ отдан.
Я смотрел в бинокль на «Аврору». На её носу я увидел офицера в белом кителе. Он стоял у поручней, спокойный, как статуя Будды. Снаряды рвались вокруг, осколки свистели над головой, но он не двигался. Он смотрел на нас. И, кажется, улыбался.
«Это командир», – понял я. – «Он уже решил умереть. И потому он бессмертен».
Мы открыли огонь с дистанции 28 кабельтовых. Мои комендоры стреляли быстро, точно. Я видел, как наши снаряды впиваются в борт «Авроры». Вспышки. Дым. Огонь.
Но она не сворачивала.
Глава третья. Смерть капитана и рождение духа
14:50. Самый тяжёлый час.
Дистанция сократилась до 24 кабельтовых. Я мог разглядеть лица русских матросов. Они не были похожи на загнанных зверей. Они были похожи на камикадзе – тех, кто одержим духом и не знает страха.
Я приказал перенести огонь на носовую рубку «Авроры». «Попадание!» – закричал наблюдатель. Я сам видел, как 203-миллиметровый снаряд разорвался прямо у основания мостика. Взрыв был страшным. Обломки мачты, куски брони, клубы чёрного дыма.
– Есть! Рубка разбита! – заорали вокруг.
Крейсер дёрнулся, словно раненый конь, получивший стрелу в сердце. На секунду он потерял управление – рыскнул вправо, влево. Я подумал: «Всё. Конец. Сейчас он ляжет в дрейф».
Но «Аврора» выровнялась. Она продолжала идти. Не быстрее и не медленнее. Так же ровно, как до попадания.
Я не знал тогда, что в ту минуту погиб капитан 1-го ранга Егорьев. Осколок пробил ему голову. Он умер мгновенно, даже не успев упасть.
Но рулевой не выпустил штурвал. Он вёл крейсер дальше. Он вёл его, потому что капитан перед смертью успел крикнуть: «Держись!» И матрос держался. Даже когда капитан уже был мёртв.
Вот что такое гунбацу – воинская доблесть. Она не умирает вместе с командиром. Она передаётся через кровь и крик.
Глава четвёртая. Шесть лепестков хризантемы
15:12. Я запомнил это время, потому что в моей рубке разбились часы. Осколок задел их, стрелки застыли. И время остановилось.
В тот момент я увидел, как флаг на «Авроре» исчез. Снаряд срезал его, как лезвие катаны срезает стебель бамбука. Бело-сине-красное полотнище упало на палубу, в грязь, в кровь, в угольную пыль.
– Сдаются! – крикнул кто-то из матросов. – Флаг сбит – значит, сдаются!
Я уже хотел поверить в это. Так легко поверить в победу. Но что-то остановило меня. Я поднял бинокль.
На гафель лез человек. Он лез под пулями, перебирая руками снасти, израненный, окровавленный. Я видел, как пуля сорвала с него фуражку. Я видел, как осколок распорол ему спину. Но он лез.
Это был боцман Козлов. Я узнал его имя много позже, из газет. Он лез не потому, что ему приказали. Он лез потому, что без флага корабль – не корабль. Это как самурай без катаны. Пустой сосуд.
Он поднял флаг.
И через минуту новый снаряд сбил его снова.
И снова матросы – уже другие, уже раненые – лезли наверх.
Первый раз поднял боцман Козлов. Второй раз – лейтенант Старк, который командовал резким металлическим голосом: «На флаг! Флаг поднять!», словно речь шла о чаепитии, а не о жизни.
Третий раз – неизвестный матрос. Я видел, как он замер на полпути – пуля вошла ему в грудь. Он повис на такелаже, как тряпичная кукла. И тут же другой полез наверх, перешагивая через тело товарища.
Четвертый раз. Пятый. Шестой
Я перестал считать. Я просто смотрел и не верил своим глазам.
– Что это за люди? – прошептал Ямамото. Он был бледен, как рисовый лист. – Они не умеют умирать?
– Они умеют, – ответил я. – Они умирают каждый раз, когда поднимают этот флаг. Но они не хотят умирать, не сделав дела.
В тот час я понял смысл старой самурайской поговорки: «Если решил умереть, ты победишь. Если думаешь о жизни, ты умрёшь позорно».
Русские на «Авроре» решили умереть. И потому они были непобедимы в своей гибели.
Глава пятая. Сад камней и кровь на палубе
В 16 часов я передал по «Нийтаке»: «Усилить огонь по крейсеру с тремя трубами. Цель – вывести из строя».
Мои комендоры старались изо всех сил. 203-миллиметровый снаряд попал в подводную часть «Авроры». Вода хлынула в пробоину. Крейсер накренился на правый борт – я видел, как палуба ушла в воду на добрых четыре градуса.
– Сейчас опрокинется! – крикнул сигнальщик.
Но русские затопили угольные ямы левого борта. Они намеренно утопили свои запасы угля, чтобы выровнять крен. Они пожертвовали топливом – тем, без чего корабль превращается в мёртвую коробку. Они пожертвовали будущим ради настоящего.
Это как самурай, который ломает свой меч, чтобы вонзить обломок в горло врага.
Я опустил бинокль. На палубе «Авроры» было что-то белое. Я не понял сначала. Потом присмотрелся.
Это был врач. В белом халате. Он стоял на открытой палубе, под снарядами, и перевязывал раненого. Рядом лежали ещё трое – живые и мёртвые. Врач работал спокойно, неторопливо, словно в лазарете, а не в аду.
«Надворный советник Кравченко», – скажут мне потом. Он применил на «Авроре» рентгеновский аппарат. Впервые в мире – в корабельных условиях, в бою. Он просвечивал раненых, чтобы достать осколки.
Я не знаю, верит ли этот человек в Бога. Но в тот день он был богом для своих матросов. Он не стрелял, не командовал, не поднимал флаг. Он просто делал своё дело. И его спокойствие было страшнее наших пушек.
Глава шестая. Ночь и чай
Бой кончился после 19 часов. Наступила темнота – глубокая, южная, маслянистая. Мы ещё преследовали их, пускали торпеды. Я слышал взрывы. Семнадцать торпед прошло мимо «Авроры» – семнадцать стальных рыб искали её и не нашли.
– Она заговоренная, – сказал Ямамото. – Или у неё есть свой ками – дух-хранитель.
– Нет, – ответил я. – Просто её команда слишком хорошо держит курс. Даже в темноте. Даже с пробитыми трубами. Даже с креном.
Утром 15 мая «Аврора» ушла. Не сдалась. Не затонула. Ушла. В Манилу. С дырявым бортом, с разбитыми орудиями, с убитым капитаном. Но с флагом.
Вечером я пил чай снова. Тот же горький зелёный чай. Тот же пар поднимался над чашкой. Но теперь я видел в нём не драконов, а человеческие лица.
Я вспомнил старого мастера, который учил меня каллиграфии. Он говорил: «Иероглиф „воин“ состоит из двух частей: „остановить“ и „копьё“. Истинный воин останавливает копьё не силой, а духом».
В этот день русские остановили наши копья своим духом. Мы победили числом, скоростью, бронёй, пушками. Мы выиграли Цусиму. Но «Аврора» выиграла нечто большее. Она выиграла бессмертие.
Эпилог. Исповедь у подножия Фудзи
Тридцать лет спустя, когда я стал стариком, я сидел в саду камней в Киото. Я смотрел на серый гравий, на чёрные валуны, на сосну, согнутую ветром. Я думал о Цусиме.
Ко мне подошел внук. Он спросил: «Дедушка, кого ты боялся больше всего в войну? Какого врага?»
Я долго молчал. Потом ответил:
– Я не боялся никого, мальчик. Но я восхищался одним врагом. Крейсером «Аврора». Она была похожа на старую сосну – искривлённую, израненную молниями, но живую. Она стояла под нашими снарядами, как гора Фудзи стоит под тучами.
Внук не понял. Он ждал рассказа о героях с мечами, о самураях с двумя катанами.
Я погладил его по голове и сказал:
– Настоящий самурай не тот, кто убивает. Настоящий самурай тот, кто умирает с улыбкой, защищая тех, кто слабее. Русские на «Авроре» не знали нашего языка, не читали «Хагакурэ» – книгу о пути воина. Но они жили по этому пути. Они были самураями белых снегов.
Я поднял чашку чая. Чай давно остыл. Но я выпил его до дна.
За окном шумел дождь. Капли стучали по камням, как те самые снаряды – 14 мая 1905 года.
Я закрыл глаза и увидел «Аврору». Она всё шла. С флагом, который поднимали шесть раз. С мёртвым капитаном на мостике. С живыми матросами у орудий.
Она шла сквозь время.
Идёт до сих пор.
Хироси Танака.
Киото. 1935 год. Осень.
В час Быка.
